«Желал ли славы я?»
Валерий Плотников: «Не надо продавать честь, совесть, доблесть и талант»
Наталья КУЗНЕЦОВА
Он категоричен — и имеет на это право. Судьбой ему было даровано стать фотолетописцем нашей истории — в лицах, судьбах, изломах характеров того тонкого среза, который зовется творческой интеллигенцией. Чтобы помнили: это было. Он часто балансировал на грани того, что нужно, и того, что дОлжно. Ни разу не поступился принципами. Известный фотограф Валерий Плотников говорит, что он «просто хороший человек».
«ЖЕЛАЛ ЛИ СЛАВЫ Я?»
Если говорить о бизнесе как о том, чтобы заниматься своим делом, то я им занимаюсь всю жизнь. Но никакого закадрового смысла в слово «фотограф» не вкладываю.
Когда я лет 20 назад был первый раз в Америке, замечательные люди, желая сделать мне приятное, представляли меня в компаниях так: это известный фотограф Валерий Плотников. На что какой-нибудь радостный американец говорил: ой, я тоже фотограф! И доставал кучу аппаратуры, которая свидетельствовала только о том, что у него много денег. Сейчас у нас тоже можно пойти в магазин и купить какую угодно аппаратуру, которой даже у меня тогда не было. Сейчас все фотографы. Снимают и по-македонски, и с бедра, и со спины, уже не «мыльницами», а, как я говорю, «пепельницами». Поэтому я теперь представляюсь: «просто хороший человек». А слова «известный фотограф» — отметаю. Хотя все мои альбомы вышли еще по старой памяти с представлением «Фотограф Валерий Плотников». Я думаю, что, когда Борис Леонидович Пастернак писал: быть знаменитым некрасиво, он вкладывал в эти слова достаточно определенный смысл. Если человек делает все, чтобы быть знаменитым, это одно. А если это получается само собой, просто потому, что человек хорошо делает свою работу, ответственно и высокопрофессионально, он не виноват, он не хотел, слава сама пришла. Как у Пушкина: «Желал ли славы я?»
У меня даже нет своего сайта, потому что я не хочу дополнительно засорять эфир. Там столько хлама! Вообще, было бы замечательно, если бы в этом виртуальном эфире объявлялись минуты молчания.
В ЭТОМ ГОРОДЕ БОЛЬШЕ НИКТО НЕ ЖИВЕТ
Я несчастливый человек, к сожалению, хотя рожден для счастья. У меня есть все, чтобы быть счастливым, кроме одного. Я очень искренне и эмоционально все воспринимаю и безмерно люблю Петербург. Я добился возвращения ему его исконного имени, как бы самонадеянно это ни звучало. Еще в 1972 году, когда вокруг было ЦК КПСС и сплошное Политбюро, я взял псевдоним — Петербуржский. У меня достаточно часто брали интервью и спрашивали об этом псевдониме. Я говорил: да, взял и буду его носить до тех пор, пока мой город не откажется от этой воровской кликухи. Тогда из интервью это всегда убирали. А я объяснял, почему это воровская кличка. Тогда ведь вся камарилья почему-то отказалась от своих нормальных фамилий. Ну, сами подумайте: Иосиф Джугашвили — это же лицо кавказской национальности. А Иосиф Сталин — это что-то неуловимое, виртуальное, абстрактное. И Ленин тоже. Да, я добился возвращения городу его имени руками Анатолия Александровича Собчака, с которым был в замечательных отношениях.
Когда я смотрю на то, что происходит с моим городом, боюсь, что процесс уже необратимый. И я каждый раз уговариваю себя смотреть на небо, а на город смотреть издалека, с высоты птичьего полета, и видеть, как он безумно красив. Я читаю книги и вспоминаю, что это действительно был блистательный, потрясающий имперский город. Читаю «Анну Каренину» — это же все происходило в Петербурге. И живые, и литературные герои были все связаны с этим городом. Все пошло не так.
В свое время, на уровне маниловщины или хлестаковщины, мы обсуждали с одним человеком, не податься ли нам после ухода Собчака в мэры или во всю эту избирательную мишуру. Не буду называть его фамилию, потому что человек не выдержал испытания временем. Но я понял, что, как только мы заявим о своей предвыборной идеалистической платформе: только город, и ничего более, никаких откатов, закатов, восходов, во власти мы пробудем недели две.
Я понимаю, что что-то надо делать. Я знаю, что конкретно надо делать. И прекрасно понимаю, что поезд ушел. Самое страшное и необратимое, что в этом городе больше никто не живет. И это правда. Листая мои альбомы, можно увидеть те величины, личности, умы, таланты, а иногда даже и гениев, которых мы имели. А что мы имеем сейчас? Талант сам по себе дан Божьей милостью или милостью судьбы, и не более того. А все остальное человек должен делать сам. Сейчас ничего не делается. Актер, режиссер и даже писатель — это профессия. Этим человек зарабатывает на жизнь. Но никто цель перед собой не ставит, не пытается перепрыгнуть высокую планку, за редчайшим исключением. Я, всю жизнь живущий на Невском проспекте, раньше просто выходил на проспект и наблюдал этот потрясающий культурный срез общества. А сейчас вы можете выйти на Невский и увидеть другой срез: в шлепанцах на босу ногу, в трусах — даже не шортах, жующих, курящих, пьющих пиво из горла. Исчезли городские сумасшедшие, старушки с вуалетками, элегантно поедающие пирожные в кафе «Норд».
Я смотрю на свои альбомы и рад, что столько людей уже не канули в бездну. Но я также знаю, сколько всего не осуществилось, потому что не было тогда пленки и, кстати, долгое время у меня не было мастерской. Я снимал на кухне, благо, кухня была большая, или просто в комнате, переставляя мебель, чтобы не было видно, что это практически один и тот же интерьер. Хотя меня выдавал цветок, который, по-моему, назывался араукария. На тот момент его многие узнавали, спрашивали: опять дома снимал? И были люди, которых я не успел снять, о чем жалею. Перелистывая свои альбомы, я не понимаю: неужели это снял я? На фотографиях потрясающие люди. Потом осознаю, что я же был знаком с ними. Но меня сейчас это уже не убеждает. И все чаще вспоминается дневник Тани Савичевой: «Савичевы умерли, умерли все…» Но попадания становятся гуще, снаряды ложатся все ближе и ближе. Вспоминаю поэта: «Не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были». Такие замечательные, удивительные, высокие люди и высокие отношения.
ГДЕ РОДИЛСЯ, ТАМ И ПРИГОДИЛСЯ
Наверное, мне повезло оказаться в нужное время и в нужном месте. Наверное, это было наверху суждено, потому что человек всегда думает: для чего он явлен миру? И я годам к тридцати понял, что должен остановить, запечатлеть это время, а в 43 года понял: то, что нужно, я уже сделал. Сейчас я добираю какие-то крохи.
Я рос все время в окружении замечательных людей. С 4-го класса учился в СХШ «для особо одаренных детей», каким-то образом я туда попал, и у нас был потрясающий класс. Мои одноклассники — Олег Григорьев, Ася Векслер, Юра Русаков. И Миша Шемякин, надо отдать ему должное, который совратил меня с пути социалистического реализма. Он познакомил меня с Брейгелем, Босхом, с импрессионистами. Я помню, была выставка Пикассо в Эрмитаже, и нам сказали в школе, что если кого-нибудь увидят на выставке, то тут же из школы исключат. Я тогда подумал: а каким же образом это будет отражено в приказе — за посещение выставки в Государственном Эрмитаже исключить имярек из школы?
Первая картина импрессионистов, которая меня не то что убедила, а поставила знак вопроса — «Снег в Аржантее» Клода Моне. Я подумал: на Шишкина-то совсем не похоже, но если снег, то действительно, пожалуй, так лучше. Как-то он пушистее, не такой конкретный. Ну а потом пошло-поехало — я был круглым отличником и вдруг помню свою первую двойку по искусству, потому что я нарисовал «Осеннюю уборку урожая» в технике позднего Винсента Ван Гога. И в один год нас с Шемякиным из СХШ исключили — за непрофессиональную пригодность. В 14 лет я познакомился с Сережей Соловьевым, а от него со всей этой когортой — Лева Васильев, Лева Додин, Вагран Шахиджанян, ныне большой специалист по сексу в Москве. В 14 лет такой срез. И когда много позднее прочел книгу о «Битлз» — что они в 17–18 лет создали свою группу, подумал: какие молодцы! А потом меня осенило: стоп-стоп-стоп, да мы в 15 лет на киностудии «Ленфильм» имели уже собственную комнату, собственную съемочную группу! Вечная память Киселеву, тогдашнему директору, который нам еще и выдавал чудовищную, дорогостоящую американскую аппаратуру довоенных времен, и пленку, и звукозапись, и все-все-все.
СМОТРЮ И ВИЖУ
Я смотрю на человека и вижу, что он собой представляет. Очень редко могу ошибиться или ничего не сказать. Но дать ему развернутую или достаточно точную характеристику могу. В свое время в шутку предложил себя на роль фейс-контроля в Госдуму, но боюсь, что мы бы остались без Госдумы. И действительно, когда камера панорамит по госдумовским рядам, это чудо как убедительно.
Кто-то когда-то по доброте душевной сказал очень верно: Плотников — он не добрый, он просто видит. Мало того, я знаю, что можно на самом деле сказать о человеке. У меня в портретах тот же Сережа Соловьев или Олег Янковский и даже Иннокентий Михайлович Смоктуновский проживают совершенно другую жизнь. Ту жизнь, которую они и должны были бы проживать.
Я считаю себя состоявшимся человеком. В принципе и состоятельным тоже мог бы быть, если бы взял себя в руки и снимал бы все подряд, то, что мне предлагают. Но меня обязывают все мои предыдущие персонажи, да и сам я не хочу снимать все подряд. Больше того, я знаю, что у меня не получится. Если что-то не люблю, оно у меня и не получается. И кто-то сверху мне в этом помогает, потому что даже герои, назовем их условно так, с Рублевского или Приморского шоссе, которые меня просят их снять, вполне нормальные, а порой и замечательные люди. Но много-много лет назад Юрий Михайлович Лужков, щедрый человек, хотел, чтобы я снял его. Жена моя говорила: ну что тебе стоит? Но к Юрию Михайловичу не лежала у меня душа. И как-то мне звонят опять от Лужкова и просят снять его. И я как в омут: хорошо, завтра в таком-то часу давайте. Звоню жене, спрашиваю: ну что, ты довольна? Но то ли вечером, то ли назавтра мне звонят и говорят: извините, Юрий Михайлович не может, вы не могли бы перенести съемку на другой день? И — не получилось. Не твое это дело, Валера, говорю я себе.
А когда я был молодой и свободный, мне позвонили аж из Политбюро! Был там такой товарищ Кириленко, третий человек в этой иерархии, и был у него какой-то юбилей. Меня спросили: вы не могли бы сделать портрет Кириленко? Причем визуально он не худший из них, а в общем-то, даже нормальный. На что я им в телефонную трубку сказал: вот вы у себя в Политбюро воспитайте фотографа, и пусть он вас и снимает. Тогда, слава богу, за это уже не сажали и не расстреливали, можно было быть храбрым.
С СЕРГЕЕМ СОЛОВЬЕВЫМ МЫ ХОТЕЛИ ВСТАВИТЬ ПЕРО ПОЛЯКАМ
Кто-то сказал, что кинематограф — это жизнь, а фотография — это смерть.
Я бы сказал, что и то, и другое — это бессмертие. Я помню отчетливо, как я пришел в фотографию, хотя вектор, который указывал мне на кино, это конкретно Сережа Соловьев, из-за которого я и поступил во ВГИК. Привела меня туда наша с ним мечта о великом кинематографе. То, что мы собирались снимать с Сережей, должно было потрясти Европу, ну, по крайней мере, Польшу. На Югославию мы даже не замахивались. Мы хотели жить так, как в Польше, с этим кинематографом польским, литературой, с интеллектуалами польскими, с потрясающей аурой Варшавы… Журнал «Америка» распространялся только среди своих людей, а журнал «Польша» народ раскупал в киосках моментально, и все ждали следующего номера, и сметали его в одночасье. «Нашего» человека можно было вычислить по пачке журналов «Польша» и чуть позднее по портрету Хемингуэя на кухне работы фотографа Карша — в свитере с воротником под горло. И были еще журналы «Кобета и жиче», «Экран»… А польские актрисы, а польская эстрада! — это была раскованность и свобода. А Ежи Кавалерович, а Цибульский, первые фильмы Вайды, тогда это было потрясающе. Это потом все пошло наперекосяк. И вот мы с Сережей собирались, грубо говоря, вставить перо полякам.
Я очень благодарен, что мои детство и юность пришлись на те годы. Тогда, благодаря Кате Любимовой, жене Юрия Любимова, меня часто публиковали в венгерских журналах. Хотя в польских и болгарских тоже печатали с удовольствием, потому что образы мои были вроде бы несоветские. А страны-то эти были тоже тоталитарными, со своей цензурой, со своим агитпропом, но, когда им делали замечание по поводу этих фотографий, они говорили: а это не наше, это из Советского Союза. А-а-а-а, раз наш старший брат такое разрешает, значит, все нормально. И это было так удобно для всех…
ДВОРЯНСТВО — ЭТО ТО, ЧТО ОБЯЗЫВАЕТ
Я по-прежнему переживаю за этот город, а за жизнь — не переживаю. Это такая немудрящая и односложная жизнь, что мне просто грустно-грустно-грустно. И мне в этом смысле очень одиноко. Потому что на равных вклиниваться в этот диалог или многоголосье, где слышно «пи-пи-пи-пи», я не могу. Почему вся страна говорит «бардак» вместо слова «кавардак»? Когда я встречаю человека, который говорит «кавардак», смотрю на него, как на инопланетянина. Я проверяю на петербургообразность, если можно так сказать, спрашивая: когда вы последний раз слышали такое словосочетание — «Не будете ли вы столь любезны?» К людям с рабочих окраин у меня нет претензий. Но когда так же разговаривают люди, которые считают себя российской интеллигенцией или, больше того, дворянством, мне тошно. Я понимаю, что в их представлении дворянство — это то, что возвышает их над всеми. А мне кажется, что дворянское звание — оно обязывает тебя. И честь, совесть, доблесть и талант продавать не стоит. Но это все мои проблемы, то, от чего у меня пухнет и болит голова, и я понимаю: Валера, со своими проблемами иди в лес, живи в землянке… И страшно обидно, что счастливым я не стану. А жаль, мог бы…
