«Я сам расскажу о времени и о себе», или Интервью Бродского
Василий ПРИГОДИЧ
Любезный читатель, осмелюсь предложить Твоему вниманию замечательную книгу:
ИОСИФ БРОДСКИЙ. КНИГА ИНТЕРВЬЮ. ЧЕТВЕРТОЕ, ИСПРАВЛЕННОЕ И ДОПОЛНЕННОЕ ИЗДАНИЕ. М.: ИЗДАТЕЛЬ ЗАХАРОВ, 2008. ТИРАЖ 3000 ЭКЗЕМПЛЯРОВ
Все в полном порядке в нашем литературном саду, если такая книга выходит четвертым изданием. Тираж всего 3000 экземпляров – так это же не Маринина-Донцова-Устинова. Заголовок статьи я заимствовал из гениального поэтического завещания Владимира Маяковского «Во весь голос»… В интервью выдающемуся литовскому поэту Томасу Венцлове Бродский так отозвался о своем великом предшественнике: «…У Маяковского я научился колоссальному количеству вещей» (стр. 359; журнал «Страна и мир», № 3, 1988).
Составитель книги (Валентина Полухина, «профессор русской литературы, Англия») и знаменитый издатель, «первооткрыватель» Бориса Акунина Игорь Захаров в кратком предисловии свидетельствуют: «Выбрать из 176 интервью самые интересные, самые содержательные, избежав повторений, оказалось весьма непросто… Многие интервью печатаются в этой книге впервые, причем не только по-русски, но и вообще впервые в мире» (стр. 5). В книгу включены наиболее значимые интервью поэта 1963–1995 гг., данные разным журналистам из разных средств массовой информации в разных странах и на разных языках.
Сразу зафиксирую: издание завершается весьма глубокой, тонкой и содержательной статьей Валентины Полухиной «Портрет поэта в его интервью», исчерпывающей «Библиографией интервью Иосифа Бродского» и именным указателем. Составитель специально оговаривает, что в книгу не включена ни одна беседа Бродского с известным музыковедом Соломоном Волковым по той простой причине, что эти тексты тщательно редактировались, микшировались, переиначивались и т. д. (Соломон Волков. Разговоры с Иосифом Бродским. N.-Y, 1997; Соломон Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 1998). Книги чудесные, но в них затушевана живая неповторимая вербальная повадка поэта. В интервью, вошедших в рецензируемое издание иногда в «обратных» переводах, прекрасно ощутима живая, нервная, иногда сбивчивая речь Мастера-мыслителя.
Поэзию Бродского многие преданно любят, многие преданно ненавидят. Дело житейское: каждый человек имеет право на частное мнение по частной проблеме. Замечу, что, когда я был молод, все подражали Есенину (самые «продвинутые» – Блоку), сегодня бесчисленные эпигоны Бродского заполонили поэтические разделы буквально всех бумажных и сетевых изданий. Это неоспоримое явление длится уже четверть века. Сам я, грешный, Бродского «обожаю» (прелестное словечко из лексикона барышень-институток – благородных девиц), осознанно и продуманно числю его величайшим метафизическим поэтом прошлого века. Почему метафизическим? Читайте – и обрящете.
Я думаю ТАК, Ты, читатель, возможно, считаешь иначе (ради бога). На мой вкус и взгляд, Бродский, медальным профилем «наплывший» (словечко Осипа Мандельштама) на мировую литературу, реформировал русскую поэзию. Как? А так: уподобим русскую классическую поэзию великолепной «лакированной карете» (первоначальное название романа Андрея Белого «Петербург») с дивными лошадками, мягкими рессорами, венецианскими стеклами, шелковыми обоями, меховыми полостями. Красиво до обморока, величаво, шедевр словесного искусства. Поэзия Бродского – некий «Ягуар» или «Бугатти» с иным дизайном, выверенным в аэродинамической трубе ураганного двадцатого века, с иными мощностями и скоростями. И «Ягуар», и «Бугатти» с их обводами, моторами, подвесками, кожаными сиденьями – неоспоримые шедевры. Как говаривали в старой России: кто любит попадью, а кто – попову дочку.
Иосиф Александрович старше меня на восемь лет: поэт пользовался высоким покровительством Анны Андреевны Ахматовой, а я – одиннадцатиклассник – присутствовал лишь на ее отпевании в Никольском соборе. В юные годы я видал его мельком много раз. Могу сказать с горькой печалью, что с годами я стал другом его друзей («иных уж нет»). Жизнь странна и печальна. 30 января 1971 года мы хоронили великого гуманитария академика Виктора Максимовича Жирмунского – теоретика литературы, стиховеда, лингвиста, непосредственного участника литературного процесса Серебряного века, пестователя нескольких поколений питерских филологов. Я был тогда весьма близок семье своего учителя. Ваш покорный слуга нес гроб «в ногах», слева был Бродский, справа – выдающийся теоретик и практик русского стихотворного перевода профессор Ефим Григорьевич Эткинд. В накатанном процессе похорон покурили пару раз с культовым уже тогда «рыжим». Разговор состоялся пустяковый, но я его запомнил. Иосиф Александрович пророчески заметил, что после кончины Жирмунского не выйдут в свет ни том Джона Донна в серии «Литературные памятники» (основным переводчиком должен был быть Бродский: сбылось буква в букву – книга так и не была издана), ни наша с Александром Лавровым статья с приложениями «Стиховедческое наследие Андрея Белого» в журнале «Вопросы языкознания» (академик Жирмунский был его главным редактором и всячески способствовал опубликованию данного опуса). Статью (имя Андрея Белого, а тем паче его неопубликованные тексты были тогда практически запретными) опубликовал лет десять спустя легендарный Юрий Михайлович Лотман в одной из тартуских «Семиотик» («Труды по знаковым системам»).
Читатель, вероятно, я утомил Тебя столь затянувшейся преамбулой. Прости великодушно. О чем свидетельствует Бродский в своих интервью? Обо всем. О трагедийности жизни и смерти, о вере и неверии, о неизбывной «тоске по мировой культуре», о месте человека в мире и миропорядке, о поэзии и поэтах (прежде всего об Ахматовой, Цветаевой, Мандельштаме, Пушкине, Баратынском, Вяземском, Уинстоне Хью Одене, Дереке Уолкотте), о войне и мире, о судьбах государств и цивилизаций, о мировом литературном процессе, о писателе и тирании, о Тебе и обо мне.
Приведу лучшее из известных мне определений того служения, которому Бродский посвятил жизнь: «Поэзия не развлечение и даже не форма искусства, но скорее наша видовая цель. Если то, что отличает нас от остального животного царства, – речь, то поэзия – высшая форма речи, наше, так сказать, генетическое отличие от зверей. Отказываясь от нее, мы обрекаем себя на низшие формы общения, будь то политика, торговля и тому подобное. Это колоссальный ускоритель сознания, и для пишущего, и для читающего. Вы обнаруживаете связи и зависимости, о существовании которых и не подозревали: данные в языке, в речи. Это уникальный инструмент познания» (интервью «Московским новостям», июль 1995 г., стр. 721).
Магистральная тема практически всех интервью Бродского – Россия, ее тяжкое прошлое, непредсказуемое грядущее, фатальные болезни и сверхъестественная способность к исцелению-воскрешению, ее литература: одномоментно – кривое зеркало и путеводный прожектор. Многочисленные недоброжелатели поэта упрекают его в пресловутой русофобии. Не удержусь, напомню «зоилам» фразу Бродского из интервью польскому журналу Przekroj: «Бояться, опасаться за Россию не нужно. Не нужно бояться ни за страну, ни за ее культуру. При таком языке, при таком наследии, при таком количестве людей неизбежно, что она породит и великую культуру, и великую поэзию, и, я думаю, сносную политическую систему, в конце концов» (июль 1993 г., стр. 673). Поверим гордым словам провидца.
Бродский сказал это полякам. Помнишь ли Ты, читатель, о том, что самые тяжелые и длительные войны Русь-Россия вела не с немцами и турками, а с Речью Посполитой. А воз и ныне там (натовские ракеты).
Изредка Бродский в своих высказываниях монотонен, впрочем, повторы высвечивают новые грани смысла. Эта книга – одна из лучших, какие я прочел за последнее десятилетие.
Читатель, прибегну к кулинарной аналогии: едал ты, возможно, улиток, устриц, лягух склизкокожих. Не болит живот? Побаливает! Прочитай книгу Бродского – ржаной горячий хлебушек, испеченный не на поточном хлебозаводе, а в русской печи русской литературы, по старым рецептам, но с изысканными заморскими пряностями. А дух-то какой идет от поджаристой корочки – голова кружится. Русская печь, кстати, – величайшее создание нашего национального гения: отопление, приготовление еды и баня в одном агрегате. Сказанное целиком относится и к книге интервью Бродского. В одной отличной книге упрятаны три отличные книги: о литературе, о человеческой и нечеловеческой судьбе, о здравом житейском смысле.
