Экономика меняется стремительно
Нельзя предугадать, чем выпускник будет заниматься через пять лет
Алла БОРИСОВА
Проблемы государственного вуза не ограничиваются только резким демографическим падением числа будущих студентов. Ректор Российского государственного гидрометеорологического института, профессор Лев Карлин рассказал «Территории бизнеса» о том, на какие новые вызовы предстоит ответить высшей школе.
– Лев Николаевич, недавно мы услышали, что число вузов будет заметно сокращено. Как вы оцениваете такие решения?
– Если честно, считаю, что диалог, состоявшийся у президента и министра, – просто позор для министра образования. Он ведь не первый год министр… В его подчинении Рособрнадзор. Эта служба занимается тем, что выдает аккредитации и аттестации вузам, лицензии на образовательную деятельность. До сих пор они считали, что все хорошо. И вдруг министр посмотрел в глаза президенту и сказал – оставим только 150 вузов! Так где же он раньше был? Чем его служба занималась? Вы представляете, что значит пройти аккредитацию раз в пять лет? Неделю трясут университет… и вдруг министр говорит: «Всех убрать». Нельзя этой службе давать такие количественные параметры. Или давайте менять службу и критерии.
– Но, в принципе, есть ли необходимость в сокращении?
– Как вам сказать… Я не могу согласиться с тем, что у нас много вузов. Наша страна не занимает первое место по числу людей с высшим образованием. В США, Японии этот процент значительно выше. Кстати, известно, что люди с высшим образованием живут дольше.
– Существует еще рынок труда, у которого свои законы…
– А что, у нас много безработных? Да, есть некоторый перекос (много юристов, экономистов), а в производственной сфере работников не хватает. Но это совершенно нормально для подымающейся экономики, которая выходит из кризиса. Сначала оживают добывающие отрасли, потом финансовая среда, сфера услуг, а уж потом доходит до высокотехнологичной области. Так происходит во всех странах. Мы дошли до того, что стало налаживаться производство. Уже сейчас на инженерные специальности появился конкурс – со временем рынок выправится. Человек ищет, где лучше, и если видит, что это финансовая сфера, – идет туда, даже учитывая все риски, понимая, что там более высокая конкуренция.
– Переход на Болонский процесс не вызывает у вас сомнений? Есть мнение, что бакалавры мало кому нужны, не находят себе применение…
– Болонский процесс – это и есть ответ высшей школы на разбалансированность рынка труда, что является мировой тенденцией. Могу привести пример: сейчас наших специалистов – метеорологов, гидрологов – хватают с руками и ногами западные работодатели – США, Швеция, Дания… Это трудоемкая сфера, и не так много желающих этим заниматься. То есть Запад переживает тот же процесс разбалансированности рынка.
– Болонский процесс – ответ на эту тенденцию?
– Есть и еще одно объяснение. Сейчас знания меняются стремительно: три-пять лет – и все изменилось. Уже не может быть плановой системы хозяйства на десять лет вперед. Могу привести пример. Моего знакомого попросили в 91-м году описать перспективы рынка мобильной связи (он крупный специалист в этой области, сейчас работает в США). Он написал, что перспектив нет, потому что рынок требует больших финансовых вложений, и мобильная связь не будет востребована в ближайшие десять лет. Он не смог это спрогнозировать – обновление идет стремительно. Вот отсюда Болонский процесс: четыре года тебя поучили, а уж сферу применения ищи дальше сам – либо иди в магистратуру, либо на какие-то дополнительные курсы и т. д. А работодатель привыкнет. Бакалавр – широкий специалист, в то время как в технических науках у нас сейчас 120 направлений. Вот вам и ответ. Получили степень бакалавра – идите работать младшим инженером. Есть способности – будете дальше совершенствоваться. Или идите телефонами торговать, но имея высшее образование. Продавать будете лучше.
Вот вам ответ на те вызовы, которые предъявляются современной экономикой.
И это происходит во всем мире.
Возьмите нашего синоптика. Он сидит в аэропорту, производит операции, которые носят рутинный характер – нужно дать прогноз и посадить самолет. Ему для этого пять лет учиться не надо, можно за четыре года все освоить. А вот если вы хотите прогностические модели разрабатывать – идите в магистратуру. Таковы веяния времени. Нельзя предугадать, чем специалист будет заниматься через 5–7 лет.
Есть еще кое-что. Мы не можем идти в одну сторону, когда вся Европа движется в другую. В вузах сейчас высочайший уровень международного обмена. Мы это называем академической мобильностью. Студенты ездят туда-сюда: идет настоящий круговорот. А с трудностями сталкиваются все. Везде есть проблемы перехода, и в Европе тоже.
В этой ситуации нужно активно развивать дополнительное образование – систему повышения квалификации.
– Принимая абитуриентов, учитываете ли вы результаты ЕГЭ?
– Да, мы что-то обязаны учитывать – экзамен по русскому языку, физике… Понимаете в чем дело, сама идея хорошая, потому что позволяет абитуриенту не ездить в другой город на сдачу экзамена, а подать документы и учиться. Но… нас всегда обвиняли в коррупции, на самом же деле те результаты ЕГЭ, которые мы получаем, внушают очень большие сомнения. Вот у ребят из Дагестана такие баллы – просто удивительные… Утечка очевидна. Сразу видно, в каких регионах продажа ответов поставлена на поток. То есть проблему коррупции это не снимет.
У нас в вузе, например, в последнее время довольно трудно было поступить за деньги, потому что мы все стандартизировали. Разработали механические тесты на компьютерах, а проверяли эти тесты сами студенты. Любопытное наблюдение: 12 лет назад во время вступительных экзаменов в коридорах были толпы преподавателей, как будто учебный процесс идет. А потом мы ввели систему тестов – и все. Ни одного сотрудника в коридоре, потому что бесполезно. Ну что можно сделать? Дать мне взятку? Я сразу говорю: «Деньги мне не нужны: много не дадите, мало не возьму». С коррупцией в вузах, как показывает опыт, справиться на государственном уровне пока не удалось, а вот вуз, если хочет – может справиться.
Известно, что во Франции, как во многих европейских странах, в вуз берут всех. И там проблема не поступить, а остаться. Серьезных барьеров на пути поступления я бы не стал ставить.
– Но спрос пока превышает предложение…
– Во Франции студенты тоже в аудитории на полу сидят. До первой сессии. А потом происходит естественный отсев – и 15% уходит.
У нас другая проблема сейчас – учиться скоро будет некому. Вот в этом году сначала все отрапортовали про конкурс 5–6 человек на место, а потом начали объявлять дополнительный набор… Будет нелегко.
– Как вы справляетесь с новыми требованиями, которые неизбежны во времена развития инновационной экономики?
– Самое страшное то, что к нам приходят студенты, которые технически подготовлены лучше преподавателей. Пытаемся преподавателей силой заставить освоить современные технологии. Идет тяжело. И потом, если раньше в высшей школе оставляли лучших – сейчас оставаться мало кто хочет.
Я оставляю всех желающих, так как уровень технической грамотности среднего студента выше, чем у хорошего преподавателя.
Проблем с распределением практически нет. Мы им предлагаем спектр мест, а они желают работать в супермаркете. Пока единственный двигатель – деньги. Кроме того, мы активно работаем на Запад. Целая «английская» группа (их учили на английском языке) практически вся работает по специальности. Но – за границей. Это печально.
– Средний возраст преподавателя вуза довольно высок. Это связано с низкой зарплатой?
– Конечно, зарплата невысока: средняя по городу составляет 16–17 тысяч, в нашем вузе – 18 тысяч. Ну доцент, например, получает 22 тысячи и т. д. Но это совсем не все, что может заработать сотрудник.
Сталкиваюсь с одним удивительным феноменом в среде преподавателей – они не хотят зарабатывать деньги. Сейчас в науке не проживешь на бюджетные деньги, но есть пути – подавать заявки на те или иные темы, получать гранты и обеспечивать себе таким образом вторую часть дохода. Но одни это делают – другие нет. До сих пор не могу понять, почему…
